Художник-нонконформист Адольф Гольдман

Тексты и изображения предоставлены Галереей «Открытый клуб»

Наш канал в Telegram

Больше новых,
важных, интересных событий

 

Адольф Гольдман. Изобразительные поверхности

Пресс-релиз к выставке в Галерее «Открытый клуб» (2026 г.)

Галерея «Открытый клуб» продолжает воскрешать незаслуженно забытые имена отечественного нонконформизма. 29 января откроется выставка «Адольф Гольдман. Изобразительные поверхности», на которой будут представлены работы 1970-80-х годов: пейзажи с геометрическими элементами, загадочные абстракции, работы с текстом и яркие натюрморты. Большая часть произведений выполнена в авторской технике сочетания темперы и гуаши на больших листах бумаги.

Долгие годы Адольф Гольдман работал в области книжной графики, однако в возрасте 50 лет обратился к спонтанной экспрессивной живописи. Если в 1970-е годы художник писал на оргалите и экспериментировал с различными направлениями модернизма, то в 1980-е он выработал свой оригинальный стиль и особую технику. Свои произведения он называл «изобразительными поверхностями», развитием которых позже стали эффектные «изоинсталляции». Работы А. Гольдмана — это попытка нащупать грань между фигуративом и абстракцией, между живописной правдой и условностью искусства, между чувственным и рациональным.

  В 1992 году Адольф Гольдман стал одним из первых художников неофициального искусства, чья выставка прошла в Третьяковской галерее. Однако с 2013 года его работы практически не выставлялись и очень редко встречались на аукционах. Посетители выставки в галерее «Открытый клуб» смогут увидеть 50 работ мастера, в том числе из циклов «Опосредованный пейзаж», «Экклезиаст», «Omnem Homo». Это возможность прикоснуться к подлинному нонконформизму 1970-80-х — эпохе, которую сегодня переосмысляют историки и искусствоведы.

Больше изображений работ Адольфа Гольдмана: t.me/MVexpo_ru

Гольдман Адольф Исаакович (1933—2013) — художник-нонконформист. В 1967 году окончил Московский полиграфический институт, художественно-оформительский факультет. С 1963 года — член Московского объединённого комитета художников-графиков. С конца 1960-х до начала 1980-х занимался преимущественно прикладной графикой, зарабатывал книжной иллюстрацией, оформил почти две сотни изданий. Затем посвятил себя живописи и станковой графике. Активно участвовал в выставках в Москве и за рубежом. В 1982 году персональная выставка художника прошла в залах Объединённого комитета художников-графиков (Горком графиков), в 1992 году — в Третьяковской галерее. Был одним из первых художников неофициального искусства, которых выставили в ГТГ. В 1990-е вернулся к книжной иллюстрации, в том числе оформил сборник избранных сочинений поэта Игоря Холина (1999). Работы Адольфа Гольдмана находятся коллекциях Третьяковской галереи, Эрмитажа, Русского музея, РОСИЗО, собраниях Швеции, Франции, России.

Отказавшись от конкретного

Автор: Вера Калмыкова

Выпускнику художественно-оформительского факультета Московского полиграфического института в 1960-е была прямая дорога в книжную иллюстрацию. Адольф Исаакович Гольдман (1933—2013) по ней и пошёл. Однако знаменитым книжником не стал, и, вероятно, результаты собственного труда в те годы его не вполне удовлетворяли.

Насколько можно судить по статье Марии Шашкиной из каталога выставки Гольдмана в 1991 г. (выставочный зал Пролетарского района г. Москвы), в конце 1960-х — начале 1970-х художник познакомился с Евой Павовной Левиной-Розенгольц (1898—1975). О ней необходимо сказать хотя бы немного, чтобы стало понятно дальнейшее. До сих пор недооценённая как крупный мастер, Левина-Розенгольц, ученица Р. Р. Фалька, относится к редчайшему в истории искусств типу художников-визионеров. Подобно Василию Чекрыгину, за человеческим страданием, ставшим личным опытом, она прозревала космические катаклизмы, потоки энергий, прорывы бытийной ткани — и воплощала то, что видела внутренним зрением, в образах природы (серия «Небо») и культуры («Рембрандтовская серия»). Как в своё время Чекрыгин получил эту способность, восприняв ужасы Первой мировой и Гражданской войн, так и Левина-Розенгольц обрела её, пройдя сталинские лагеря во время и после Большого террора.

Подобного личного трагического опыта у Гольдмана, видимо, не имелось (биографические данные о нём, как и о многих шестидесятниках, крайне скупы и разрозненны). Но необходима внутренняя предрасположенность, чтобы на чисто эстетическом уровне воспринять приём глобального обобщения, тем более на небольших по формату графических произведениях (Левина-Розенгольц работала пером, тушью и пастелью). Таким душевным вместилищем Гольдман, вне всяких сомнений, обладал, как и серьёзным визуальным багажом, так называемой насмотренностью, которая шестидесятникам давалась с огромным трудом, ведь они располагали зачастую только крошечными, отвратительного качества репродукциями из книг, в которых модернизм всячески развенчивался и огульно порицался.

Поверим опубликованным в сети материалам, где сказано, что с 1982 г. Гольдман отошёл от книжной иллюстрации, пожиравшей всё его время, устроился рабочим-речником и начал писать и рисовать. Выставочной деятельностью занялся с 1989 г., ему удалось осуществить около 20 проектов, в том числе в Третьяковской галерее, Русском музее и Эрмитаже. О нём писал искусствовед Сергей Иванович Кусков (1956—2008), легендарный интерпретатор искусства второй волны русского авангарда.

Работы Гольдмана позволяют проследить его путь от модернистского внимания к одухотворённой предметности, вмещающей в себя пустоту и тишину, как это было у Джорджо Моранди, до кричащих, полнозвучных текстовых композиций, то ли напоминающих палимпсесты или граффити, то ли соединяющих оба принципа. Гольдман создал серию «Екклезиаст», о которой писали искусствоведы, — многослойные живописные плоскости из элементов письма, складывающиеся в единую обширную изобразительную композицию, причём каждая часть и самостоятельна, и подчинена общему замыслу.

Но нельзя сказать, будто менее интересны поиски Гольдмана в области натюрморта. Художник работал на тонкой грани между изображением предмета посредством живописи и чистой живописностью, проявляющейся с помощью изображения предмета — как говорится, дьявольская разница! Мы видим красочную массу, казалось бы, самодовлеющую, и вдруг обнаруживаем, что некий фрагмент изображения в точности передаёт и цвета, и фактуру фарфоровой глазури. По плоскости словно разбегаются пятна — но неожиданно глаз собирает их в стройную череду фруктов и глиняную кружку, а плотный пастозный фон, занимающий чуть ли не три четверти композиции, работает как многозначная фактура, при любой трактовке поражающая самодовлеющей реальностью. Или почти вангоговская лепка натюрморта мазками. Или мазки, прихотливо, как бы без участия человека собирающиеся в некое подобие изображений… А иногда возникает матиссовский элемент — то его любимая раковина, то неожиданное сопоставление цветов. На выставке представлены и пейзажи Гольдмана, то причудливо, по-детски конкретные, то представляющие собой формально организованные цветовые массы, исполненные внутреннего движения. Геометрические элементы — грубые и чёткие, как дорожные знаки. Диковинный зверь — явный отзвук работы иллюстратором.

Но везде, в каждом изображении царствует живописность, и даже не «существо картина», как говорил Кандинский, а существо краска. Мощная, самостоятельная, витальная.

Жизнеподобие или его отрицание — не так уж, пожалуй, важно поставить приоритеты. Жизненная сила — вот, пожалуй, что наполняет работы Гольдмана.